ФЭНДОМ


Авторство - Артем Ширинский.

Редактирование - Ottocar. 

Вечерело. По пустым улицам холодного зимнего Кёльна ветер – сильный, порывистый – нес редкие, но колкие снежинки. Французы из патруля, следящего за порядком в этом районе, гневно проклинали сегодняшнюю погоду, заодно осторожно поругивая свое начальство, которое отправило именно торчать тут, а не нашло для той же неблагодарной работы кого-нибудь ещё. Северный ветер, с каждым часом все усиливающийся, только прибавлял дискомфорта: редкие прохожие почти бежали, стараясь как можно быстрее достичь цели своего путешествия, а солдаты Французского Государства, пытаясь согреться, дошли уже до того, что прыгали на месте, чтобы согреться. Счастливчики, разжившиеся в городе горячительными напитками, украдкой попивали их из своих фляг, опасаясь, правда, что благословенной жидкости не хватит на предстоящую ночь. Но все, оставшиеся на улицах, дружно завидовали старшим офицерам – в этот ужасный вечер они сидели в теплой комендатуре, сытно ужинали и слушали выступления местных хористок, иногда подкидывая им по мелочи со своего стола.

Солнце с раннего утра не появлялось в небе над Кельном: зато по небу плыли мрачные сизые тучи, предвестники грядущего бурана. Они, казалось, покоились на крышах высотных зданий, возведенных здесь общественными усилиями в последнюю трехлетку. Бывшие помещения парторганизации, партархива, штаб милиции – все эти бетонные громады казались лишь подпоркой для темных облаков, которые словно ограждали землю от взора Небес, не желавших наблюдать за последующими событиями.

Простое население, впрочем, сейчас интересовала не погода – пусть она и была отвратительна сверх всякой меры – а насущный хлеб: сейчас, в пять часов, горожане готовились ужинать тем немногим, что удалось тем или иным путем раздобыть в оккупированном Кельне. Некоторые – те, кто пошел на сотрудничество с новыми властями – сегодня ставили себе на стол то, что в былые, социалистические времена, считалось деликатесом – банку французской тушенки и фляжку крепкого вина, которые щедро раздавались в комендатуре за смехотворную цену. За одну пол-литровую флягу настоящего нормандского вина просили всего-навсего полсотни соцмарок: отказаться от столь заманчивого предложения было попросту невозможно. Эту самую несчастную бутыль выдавали даже без согласия сотрудничать: достаточно было подойти к точке, протянуть деньги, отдать французское приветствие или произнести достаточно громко «Вива ля Франс!» - и заветное пойло у тебя в кармане, можно идти домой. Более принципиальные граждане Германской Социалистической Республики довольствовались чрезвычайно скудным пайком: осьмушка серого хлеба, в случае удачи колбаса странного цвета и ещё более странного запаха да что-нибудь из старых запасов, сделанных еще в самом начале этой страшной войны. Вчерашние хозяева жизни – партийцы, коммунистические активисты, милиционеры и оставшиеся в городе военные – не без оснований боялись за свои жизни и имущество, старательно перепрятывали имущество и съестные припасы, и собирались ужинать чем-то поскромнее, чтобы не злить соседей и не привлекать лишнего внимания со стороны оккупантов, которое могло стоить им жизни.

Пока же горожане садились за стол, по одной из центральных улиц города шел отряд в черной униформе, практически невидимый по такой погоде. Различить какие-либо черты лица по такой погоде было решительно невозможно. Эти люди двигались быстрее, чем патрульные или гражданские; впереди шел их предводитель, что можно было легко понять по тому, что остальные держались на почтительном отдалении, ровно таком, чтобы не мешать лидеру, но услышать его, если он к ним обратится. Впрочем, сейчас группа двигалась в абсолютном молчании, которое никто не осмеливался нарушить. Ни одна живая душа не встала у них на пути у них – они не пересеклись даже с патрулями, наводнившими в этот вечер Кельн. По той целеустремленности, которая прослеживалась в каждом движении вождя группы, было видно, что он знает, куда надо вести своих подчиненных и куда ему самому нужно попасть. Остальные люди выглядели молодцевато и подтянуто: под их одеяниями довольно отчетливо виделось оружие, которое они явно умели (и, надо сказать, вовсе не брезговали) применять по его прямому назначению.

Наконец отряд остановился возле дома – по их меркам, достаточно приличного, чтобы там остановиться. По иронии судьбы, ещё недавно на нем был вывешен плакат с призывом сопротивляться французским оккупантам; теперь он, разумеется, был сорван. Лидер группы подал условный знак, и трое из пятерых, следовавших за ним, остались караулить подъезд: только двое вошли вслед за ним. Шли они уверенно, чеканя шаг, без всякого страха – кого им было бояться? Казалось, что старая лестница не выдержит такого давления и провалится прямо под ними. Предводитель шел вверх по ней быстро и нетерпеливо, заставляя других ускорить темп. Те обыватели, которых ещё не выселили отсюда, заслышав их шаги, только плотнее закрывали двери на засовы и замки. Слишком уж свежей была память о скандале с выселением из квартиры Рихтеров и их гостей-журналистов из далекой России: немцы вполне справедливо решили, что им лучше лишний раз не напоминать оккупантам о своем существовании. На четвертом этаже посетители наконец-то остановились: они достигли цели своего путешествия.

- Это здесь? – Спросил ледяным, внешне совершенно бесстрастным голосом тот из них, что шел впереди. В тусклом свете лампы можно было разглядеть этого человека несколько лучше: то был мужчина старше пятидесяти, крупного телосложения и высокого роста, имевший горделивую осанку аристократа и правильные, словно вылепленные художником из белого мрамора, черты. В правой руке, которую он сейчас протянул к ручке двери, он сжимал богато украшенную трость с железным набалдашником.

- Здесь, ваше высокопреосвященство. Здесь. – Тихо и покорно отвечал ему его спутник, голос которого был приторно-сладок от напускного почтения. – Здесь мы приготовили вашу квартиру. Немецкие свиньи уже сбежали – она теперь полностью наша.

Ответа не последовало; но тот, кого назвали его высокопреосвященством, изящным движением руки открыл дверь и вошел внутрь. Квартира была вполне пригодной для жизни; бывшие хозяева явно жили в достатке и обладали вкусом. Дорогая мебель из красного дерева, прибранные комнаты, в прихожей - крепкий шкаф, явно прошлого, девятнадцатого, столетья, в котором ещё висела одежда прошлых хозяев. Потертые куртки, серые пиджаки, ручной работы женские платья… Гости бесцеремонно смахнули все это на пол и повесили на освободившиеся места свои черные пальто, в которых ходили по улицам Кельна. Они остались в достаточно свободных белых мундирах с нашитыми на них красными крестами на правом плече: у предводителями, помимо этого, мундир был украшен золотым шитьем и высшими наградами Французского Государства. Предводитель посетителей взором завоевателя оглядел свою новую квартиру и, предварительно скинув со стола дешевый гипсовый бюст Гёте на пол, начал свою речь.

- Да, - вздохнул кардинал, набрав побольше воздуха в свою грудь, - типичная картина мещанского быта, мягко говоря. Впрочем, если вспомнить, кто тут жил… Я, пожалуй, удивлен, почему эти комнаты вообще содержатся в порядке. В других городах, если верить Оливье, все обстоит гораздо хуже. Воистину – гунны, варвары!..

- Ваше Высокопреосвященство, все просто, - улыбнулся рослый малый со специфическим акцентом, выдающим в нем поляка. - Рейнланд – это же Франция! Галльская земля, отторгнутая тевтонами! Так что кровь культурного народа позволила даже здешним дикарям не уподобиться своим собратьям, живущим восточнее…

- Пусть так… но до истинно французского чувства стиля здешние полукровки и квартероны, конечно, никогда не дорастут. Эх, - снова нарочито тяжело вздохнул высший капеллан «Государственной Гвардии», после чего присел на близлежащий стул и оперся обоими локтями на стол, - вот объясни мне, брат Константин, - сказал он, обратившись к поляку, - зачем подобным созданиям вообще нужна какая-то культура? Но, впрочем, что-то я стал заговариваться. Старею, братья, старею… Я бы рад уйти, братья, - резко произнес кардинал, - но Долг и Честь обязывают меня оставаться на посту.

- Само собой, - радостно подхватил своим громким голосом тот, кого назвали «братом Константином», - без Вас, Ваше Высокопреосвященство, наше Государство обречено. Вы словно несущая колонна в античном храме: возможно, вы не есть его лицо, но без вас развалится все здание.

- Ахах, - отвечал ему скабрезный смешок кардинала, - допустим, твоя правда. Так, брат Жорж - свет! Ты же, Константин, пойди, загляни в их книжный шкаф и принеси мне что-нибудь почитать. Я должен знать как можно больше про своих врагов, в том числе и про их так называемую «интеллигенцию». Впрочем, не удивлюсь, если ты там найдешь только их «революционных классиков», - презрение, с которым он выдавил из себя это словосочетание, невозможно передать словами, - да какую-нибудь пошлятину про «права» гомосексуалистов.

Спутники кардинала тут же замельтешили: Жорж пошел врубать освещение, а Константин направился в жилую комнату, намериваясь исполнить данное ему поручение. Оставшись один, кардинал изучил гостиную: теперь, при более внимательном разглядывании, становилось понятно, что квартира утратила большую часть лоска, а силы у хозяев уходили на поддержание того немного, что еще оставалось. Так, шкаф, при ближайшем рассмотрении, оказался с трещиной, которую пытались замаскировать некачественной краской. Стул шатался; следы неоднократного ремонта прослеживались по всему столу. Неоднородный сервиз, поставленный к завтраку и неубранный по независящим от бывших владельцев обстоятельствам, также был не первой свежести: кое-где был виден клей, а у чайника явно был чужеродный носик. Скучающий взор Его Высокопреосвященства переместился на потолок, грязный и явно протекающий в некоторых местах. С него он перешел к уже зажженной люстре, горевшей лишь в половину своих ламп, которые к тому же были энергосберегающими.

Такая экскурсия могла бы продолжаться еще долго, если бы кардинала не отвлек крайне недовольный возглас Константина:

- Проклятье! Как тут воняет бабскими духами, дерьмо!

- Брат Константин! – Гневно окрикнул его командир такого специфичного отряда. – Что насчет ругательств говорит «Устав славы» магистра Фурнье?

- Виноват, Ваше Высокопреосвященство! – с досадой в голосе отвечал тот. – Однако, это просто невозможно. Вонь, вонь тут стоит ужасная… Я бы охотнее вернулся в окоп Великой войны, чем встретился с обладательницей этого одеколона. Ей нужно срочно менять свой парфюм. Омерзительно, отвратительно, фу!

Вместо ответа, кардинал встал с насиженного места и подошел к своему брату по «Государственной гвардии». Он увидел его стоящим перед книжным шкафом, у которого уже были раскрыты стеклянные дверцы, и придирчиво смотрящим куда-то вглубь этого предмета обстановки. И тут резкий, крепкий, даже ядреный запах гвоздики беспощадно ударил его в нос – и хотя контакты кардинала с прекрасным полом были куда более частыми и куда менее целомудренными, чем предписано религией, даже он не вытерпел и чихнул. Действительно, аромат был очень специфичным и сильным; к тому же он, казалось, впитался в комнату и стал от нее неотделим. Жорж, исполнивший данное ему поручение и присоединившийся к командиру и напарнику, тоже не устоял. Трое мужчин чихали и сморкались две минуты, пока, наконец, их носы не приспособились к воздуху комнаты – открытое Константином окно помогало очень слабо из-за безветрия за ним.

Наконец, привыкнув к здешнему запаху, «гвардейцы» вернулись к просмотру книг, хранящихся на полочках. Пожалуй, этот шкаф лучше всех сохранял былое великолепие квартиры – красивые тома в дорогих обложках стояли ровными рядами, на них не было ни единой пылинки, а сама мебель была в превосходном состоянии и сделанной из редких пород дерева явно в прошлом столетии. Было ясно, что содержимое шкафа было самым дорогим для прежних хозяев гостиницы – книги любили и лелеяли, с ними всегда обращались аккуратно и заботливо. Но сегодня грубые руки в черных кожаных перчатках бесцеремонно изымали тома, резко переворачивали страницу за страницей и бросали их на пол, сопровождая действие ехидными, полными злобы и ненависти комментариями.

- Так, Гете.. Шиллер… снова Гете, теперь уже «Фауст» - да вы посмотрите, братья! – злорадно воскликнул Константин, швыряя неугодный том под ногу. – Какую же мерзость они тут читают! Сплошное богохульство! А если не богохульство, то чистая порнография! А часто еще и вместе! Грешно даже держать эту книжку в руках! Надеюсь, мне отпустят эти грехи.

- О, а я еще нашел, - с ненавистью процедил Жорж, - «Новая женщина в новом обществе» - вот та самая писанина, где они излагали свою направленную против семьи, традиции и здравого смысла лживую пропаганду. Удивительно, кто-то это еще и читает, причем не под дулом пистолета.

- Не стоит удивляться, - хладнокровно заметил кардинал, переворачивая очередную страницу потрепанного томика Достоевского, - этот, так сказать, «народ», любит… Всякое разное чтиво, которое у нас, в нашей великой Франции, и печатать сочтут зазорным. Вот, извольте, - негодующе воскликнул он, явно переигрывая, - глупейший романчик про шлюх! Кто такое сможет читать, если не конченный моральный урод, лишенный любого понятия о действительно прекрасном? Разве не очевидно, что подлинная красота есть только в служении Нации и в самопожертвовании ради Её блага?

- Очевидно, Ваше Высокопреосвященство, - благолепно ответил Жорж, наткнувшись на «Капитал» К. Маркса, - Оох, ну тут даже комментарии излишни. Просто сжечь. Шарль Моррас, да даст ему Господь еще сто лет жизни, все сказал за меня, причем пять лет назад.

- Да… - Здесь мысли кардинала перенеслись куда-то далеко, куда-то в прошлое. Пять лет назад, этот отвратительный Достоевский, его низкопробные романы для декадентов, духи с гвоздикой… Духи с гвоздикой? Память священнослужителя была феноменальной: он отчетливо сохранял в сознании почти каждый прожитый им день, и теперь он с каждой секундой все глубже уходил в воспоминания. Духи с гвоздикой, причем такие же сильные, он обонял, несмотря на довольно богатый опыт общения с противоположным полом, всего единожды – когда принимал у себя российскую журналистку Ларису Михайловну Рейснер. Их беседа продлилась три часа, а за это время ее внешний облик успел прочно отложиться в памяти кардинала.

Пока «святой отец» копался в своих воспоминаниях, лениво перелистывая худенького и склеенного Шиллера, брат Константин отошел от разграбленного самым наглым образом шкафа к письменному столу. Его внимание привлекла раскрытая книга, лежавшая рядышком с лампой – судя по всему, ее хозяева читали последней, прямо перед своим изгнанием. Личный охранник Льва Победоносцева взял в руки произведение и начал читать. Первую минуту он ничего не понимал; потом пригляделся, и разум его пронзила догадка: желая удостовериться в своей правоте, он посмотрел на форзац: там красовалась надпись на немецком языке, в переводе значащая: «Лариса Рейснер, «Великий экзекутор», 1939-й год, Красиздат». Прекрасно знавший, какая у его шефа будет реакция, Константин хотел было просто выбросить несчастный романчик для экзальтированных барышень и ищущих острых ощущений декадентов, но в последнюю секунду передумал. Он понял, какие последствия может для него повлечь сокрытие этого факта от своего начальника по службе, от расположения которого зависело благосостояние его горячо любимой сестры Гортензии и пожилой матушки Марии. Откашлявшись, чтобы придать своему голосу необходимый тон, он гневно крикнул:

- Ваше Высокопреосвященство! Все еще хуже, чем Вы думали! Я здесь обнаружил писанину Вашей старой знакомой, ту самую писанину. Вместо ответа, Лев Константинович, предварительно вышвырнув томик Шиллера в окно, стремительно подошел к Константину и, пробормотав что-то нечленораздельное, с ненавистью вырвал у него из самых рук книгу. При этом случайно раскрылась первая страница, кардинал бросил на нее беглый взгляд – и застыл, словно громом пораженный. Не веря глазам своим, он положил том на стол и зажег лампу: в ее свете он куда более отчетливо видел все еще свежую подпись ручкой, продублированную на двух языках, немецком и русском. Она гласила: «Лариса Рейснер – Ольдвигу и Марте Мюллерам на добрую память. Да живет Германия, да скроется тьма!». Потрясенный кардинал покачал головой вверх-вниз, но надпись от этого, как нетрудно догадаться, не исчезла.

- Брат Константин, – стараясь скрыть охватывающее его волнение, как можно тише вымолвил Лев, - вы тоже видите то, что вижу я?

- Да. Пожалуй, эту книгу нужно выбро..

- Нет, нельзя! Не сейчас, по крайней мере. – Огрызнулся на подчиненного Лев, но тут же взял себя в руки и продолжил уже тихо и вкрадчиво, насколько вообще умел. – Ты сказал, что это – хуже, чем я думал. Так вот – это лучше, чем я даже смел надеяться! Лариса, моя дорогая Лариса, свет очей моих – и в Кельне, и в эту же самую Благословенную ночь!

- Но почему Вы уверены, что..

- Никогда, слышишь! Никогда не смей перебивать старших по иерархии, отсюда недалеко до коммунистической анархии. Ты хотел спросить, почему я уверен, что Ларисочка осталась здесь. Все просто: подпись свежая, могла быть оставлена только сегодняшним утром, ведь иначе чернила бы высохли. Я потратил месяцы на изучение всего, что хоть как-то связано с ней и может быть доставлено в Париж: я делаю вывод – такой человек не уйдет с поля боя, как она его понимает, до самого конца. До самого конца, подумай над этим! Согласно ее мнению, место журналиста – на передовой; она мечтала о роли «Свободы, ведущей народ» - если ты помнишь такую порнографическую картинку, очередную бездарную поделку, направленную против Наполеона II.

- Да, я помню. Какое счастье, что ее сожгли полтора года тому назад! – С подлинным энтузиазмом вспоминал тот день Константин. Он до сих пор гордился, что право бросить спичку капеллан предоставил ему, обойдя даже главу личной охраны и премьер-министра Рока, также присутствовавшего на таком грандиозном и идеологически значимом мероприятии. Мать сказала ему после, что он в тот день был великолепен. - Хорошее дело, благое дело, но мы не о том. Может ли Свобода, которой Ларисочка столь наивно себя полагает, трусливо поджав хвост убежать от боя с Тиранией, которая, по ее мнению, воплотилась во мне?

- Никак не может, Ваше Высокопреосвященство. Не может. – Улыбнулся Константин, поняв, куда клонит его начальник. Он уже сладострастно предвкушал великолепную охоту с прекрасным трофеем, ждущим победителей.

- Отлично. Итак, братья – наша старая знакомая в городе. – Сказано это было необычайно тихо, но с непередаваемой словами, ничем не замутненной ненавистью; было очевидно, что ничего хорошего «старую знакомую» не ждет. – Она в городе, и пусть здесь же и останется. Навсегда. – С этими словами кардинал выключил все еще горевшую лампу и выбросил в окно книгу, пробив ей хлипкое стекло. Отдышавшись, Лев произнес уже гораздо умиротвореннее:

- Мы найдем ее. Слышите? Найдем, даже если ради этого мне придется собственноручно запытать до смерти каждую обитающую здесь немецкую свинью.

__________________________

По отдаленной, заснеженной улице Кельна, ведущей к городской тюрьме, возведенной еще при «белом» правительстве Эберта, стремительным шагом двигались двое. Из них одна была женщиной: в просторном сером пальто она величаво шла по безлюдному тротуару. Правая рука была скрыта под пальто; люди, лучше знавшие ее, не ошиблись бы, сказав, что там она держит свой наградной «Наган». За ней быстрыми шагами семенил мужчина, явно не успевавший за своей напарницей. Он был невысокого роста, примерно одного с шедшей впереди женщиной; одет также в пальто, только черного цвета и еще более широкое. Улучив момент, он затараторил:

- Лариса Михайловна, моя дорогая, цвет очей моих, я ни на что не намекаю, - он говорил вкрадчиво, ласково, будто упрашивая, - но я целый день ничего не ел. Понимаете?

- Понимаю; я тоже и крошки в горло не положила. – Отвечала ему женщина, обладавшая каким-то особенно сердечным, спокойным голосом – Но в нашей с тобой профессии, Глеб, надо уметь терпеть. Терпеть.

- Черт, но не так же! – Буквально взмолился Глеб, воздев руки в черных кожаных перчатках к небу. – Ты меня уморить голодом решила? Вместо ответа, Лариса Рейснер обернулась и молча приложила тонкий пальчик в зеленой перчатке ко рту своего супруга. Одновременно она тепло ему улыбнулась, будто прося потерпеть – она была единственной женщиной, которой Глеб Андреевич не просто позволял такое отношение к себе, но полностью его принимал. Немая сцена продлилась полминуты; затем Лариса, убрав палец от губ мужа, крепко поцеловала его, ласково шепча на ушко:

- Милый, ради нашей любви, потерпи. Этот вечер – и мы едем домой, и мы будем в Новгороде. А там… Ох, mon ami, там ты отдохнешь, как твоей душеньке будет угодно. И я заранее соглашаюсь на все, мой хороший. На все. – Она очаровательно улыбнулась своими белыми зубками. – Ты потерпишь? Ради меня?

- Да не так и хотелось уж есть, если честно, - куда веселее отвечал Глеб, - чего не сделаешь на благо профессии. Только ты дала слово!

- Я никогда не нарушала своих обещаний, никогда – с необычайным спокойствием произнесла Лариса, - и тебе ли об этом не знать?

- Да-да, простите, Лариса Михайловна. – сделав нарочито серьезное лицо, Глеб подошел к жене и, улучив момент, озорно поцеловал ее правую изумрудно-белую, от падавшего снега, перчатку.

- Так-то лучше. – Смеясь, ответила та, и ласково потрепала милого за щеку. - Ладно, мы уже потеряли несколько минут, пока здесь стояли. Идем дальше, нас ждет тюрьма. Мы должны проникнуть туда и написать пару очерков о жизни там. Боюсь, ничего хорошего мы там не увидим; но нам не привыкать! Как-никак, мы с тобой, друже, видели еще и не такое. Ну, за мной!

Рейснеры продолжили свое путешествие по вечернему Кельну, постепенно набирая шаг – мороз крепчал, нужно было двигаться быстрее для согрева. Пока они шли, Глеб придавался восхитительным мечтам об их возвращении домой, представляя себе даже не огромные газетные тиражи, а супружеское ложе, которое теперь ему рисовалось особенно желанным. Он радостно вспоминал ночи, проведенные совместно с Ларисой – это были лучшие ночи в его жизни. Жизни, бывшей чрезвычайно унылой до Её появления. Явившись, она стала для него кем-то сродни живого Божества, ради которого и стоило жить дальше. Особенно хорошо в его памяти отложилась сцена их знакомства: он до самой смерти запомнит ночной Ставрополь, грязную безымянную пивную на окраине, где они вдвоем укрылись от дождя, тех полубандитов, решивших взять с него старый должок, и то, как элегантно и быстро с ними разобралась Лара. Потом будет недельный роман, венцом которого станет их, пока еще гражданский, как думает супруг, брак, заключенный по месту рождения жениха. Глеб, послушно идя за женой в эту темный декабрьский вечер, погружался в свои сладострастные воспоминания, жалея, что их выгнали с квартиры сегодня утром, и лишили тем самым хоть и скрипучей, но кровати. Мысленно перебирая темные волосы своей ненаглядной Ларочки, Глеб догнал ее и теперь шел с ней бок о бок, украдкой поглядывая на ее столь милое лицо.

Пока же Глеб шел рядом, Лариса снова попала в омут тяжелейших, терзавших ее уже пять лет как сомнений. Пять лет назад она назвала Глеба своим мужем – во многом от отчаяния, после вынужденного расставания с действительно любимым и любившим человеком. Даже родной брат, Игорь Михайлович, с неодобрением отнесся к такому выбору, считая мужа слишком молодым для нее. За это время «Хлеб», как она прозвала его, не раз показывал себя с достойной стороны: она не могла забыть его храбрости во время сражения за Клин с бандитами Белякина. Тогда он был поистине великолепен – раненый, стоя на баррикаде, он пел что-то южное, и это было… восхитительно. Он был необычайно учтив и любезен с ней днем, горяч и страстен ночами. Вносил немалый вклад в «Полярную звезду», правя написанные супругой тексты и доводя их до художественного совершенства, в чем ему помогало отлично развитое чувство прекрасного. Глеб редко пререкался с ней: она постоянно ловила его восторженный взгляд на себе, в такие минуты она была уверена, что не ошиблась в своем избраннике. Она привыкла слышать его голос, видеть его тело рядом с собой на кровати, принимать от него милые, небольшие подарки по разным памятным датам. «Хлеб» смог скрасить ее одиночество на закате ее красоты и великолепия, и Лариса ему была за это глубоко благодарна.

Однако порой Рейснер ловила себя на грустной, печальной мысли: «Счастлива ли я с ним?». Она не могла дать однозначно положительный ответ: в их отношениях оставалось что-то чуждое, мешавшее ей полностью уйти в эту любовь, как то было с тем, другим человеком. И как бы Глеб не старался, Лариса не могла снова почувствовать себя абсолютно счастливой и довольной окружающим. Старость, превращающая ее в недовольную брюзгу? Тень былого, тень всего увиденного за нелегкую журналистскую карьеру? А может, больше: тень прежней любви, мешающая принять новую? Все эти вопросы, которые она невольно задавала себе чаще, чем хотелось, всегда оставались без ответа. Лишь на уровне подсознания Лариса Михайловна смутно понимала, что ее не устраивает: она хочет видеть с собой в паре Героя – не больше, не меньше. Героя, постоянно совершающего ради Любви возвышенные подвиги, побеждающего всяких опасных «супостатов» и, разумеется, неизменно возвращающегося к своей даме сердца. Первая ее любовь, начавшаяся в том же Ставрополе, соответствовала такому пожеланию ; а вот в своем законном муже она всегда видела лишь «Хлеба» - восторженно-наивного мальчика, подобранного ею во многом из жалости и безысходности. Даже участие ее супруга в отражении «Похода на Новгород» не сильно помогло – и на баррикадах он был непосредственным и веселым, чего ей явно не хотелось. Никогда и никому в этом она не признается, но одной из важных причин поездки в эту проклятую страну стало желание окончательно убедиться в своих чувствах и внести ясность в семейные отношения. Покажет ли Глеб себя действительно достойным права называться ее Героем, или окажется простым человеком, полным слабостей? Ей очень хотелось верить в первое, но говорить об этом с полной уверенностью Лариса не могла. Но если ее надежды оправдаются, то с возвращением домой она отойдет от дел и сможет зажить спокойно-размеренной семейной жизнью с вновь обретенным Героем. А если нет… Об этом думать ей не хотелось, совершенно не хотелось. По крайней мере, сейчас он держится молодцом.

Пара проходила мимо полуразвалившегося серого дома, как вдруг его дверь распахнулась, и оттуда торжественным, хотя и пошатывающимся, шагом вышел французский офицер. Молодой и высокий человек выглядел счастливым и довольным своей жизнью: мундир, однако, был кое-где помят, а фуражка, казалось, съехала набок. В тусклом свете стоявшего неподалеку фонаря были неплохо видны черты его лица: гордый нос, шрам на правой щеке и коричневые, подозрительные глаза. Заметив проходившую мимо него женщину в неплохом пальто, военный приосанился и свистнул.

- Эй, мадам! – Говорил он на отвратительном немецком, будто нарочно коверкая слова. – Сегодня вечером опасно шататься по улицам. Метель, снег. Да.. Не позволите ли Вас проводить? – Не ожидая никакого сопротивления, офицер встал на пути Ларисы и Глеба, положив правую руку на простую кожаную кобуру. – Паазвольте представиться, Франсуа Бертье, капитан 6-го полка, освободившего этот город от..

- Простите, в сопровождающих не нуждаюсь, - резко ответила ему Рейснер на чистом французском языке, - я с мужем. И вообще, я могу за себя постоять.

- Нет, погодите. Гражданские лица, вы же гражданские лица? Гражданские.. должны предъявить разрешение на проход в эти часы. Где ваши бумаги? – Все так же назойливо спросил Франсуа, никуда не уходя. Более того – Бертье достал из кобуры свой пистолет. И хотя на лице сохранялась улыбка, не нужно было быть великим психологом, чтобы понять подлинные его намерения. – А, не успели получить. Ну-ну.. Впрочем, можно обустроить дело. Идемте со мной, мадам. Это ненадолго, войдем-выйдем минутки на десять, хе..

Договорить, однако, у него не получилось. Сконцентрировав все свое внимание на цели, он упустил Глеба, осторожно кравшегося с левой, наименее освещенной стороны. И когда француз уже почти договорил до конца, Глеб резким и сильным ударом в висок повалил Бертье в снег – он даже не успел сообразить, что произошло. Его тело сразу же упало на небольшой сугроб: контуженный не издал ни единого звука. К нокаутированному недругу вмиг подскочила Лариса, от всей души пнувшая его в живот. Потом был еще один пинок, но посильнее. Еще один. И снова. И опять. И еще. Наконец, успокоившись, Рейснер одобрительно посмотрела на супруга, роющего снег вокруг тела.

- Что ты делаешь? – Спросила она его, широко улыбнувшись всеми зубами.

- Что-то. Пистолет его ищу. Знаешь, может пригодиться.

Жена внимательно посмотрела на мужа, словно новыми глазами. Она подметила его хладнокровие; вспомнила, что он сам взял инициативу в свои руки и нашел выход из положения; по достоинству оценила и самый нанесенный удар. И пока он копошился вокруг незадачливого ухажера, Лариса Михайловна вынесла вердикт: больше она никогда, даже в мыслях, не будет звать его «Хлебом», никогда.

Материалы сообщества доступны в соответствии с условиями лицензии CC-BY-SA , если не указано иное.